Золотая середина – это будущий эпицентр

Простой урок, который можно извлечь из истории: любая умеренная позиция по любому вопросу, связанному с причинением смерти или страданий большому числу людей, в конце концов вдрызг проигрывает. Здесь речь даже не об этической стороне. Чисто в смысле популярности, представленности кем-то – от нее ничего не остается.

То есть: легко представить себе, в соответствующие эпохи, умеренных по вопросам, скажем, о рабском труде или о геноциде в отношении побежденных в войне. (Я специально не трогаю чисто суеверное, вроде человеческих жертвоприношений и сожжения ведьм, чтобы не упрощать.) Это люди неглупые, и их аргументация к «неизбежности зла» была вполне разумной. Без рабов вся экономика полетит, и будет ой как трудно ее перестраивать; к тому же с социализацией отпущенных рабов будут проблемы. Верно? Верно. Из незачищенных побежденных вырастут жаждущие мести, которые либо придут и нас уничтожат, либо будут жить с национальным комплексом вместо того, чтобы оставить о себе доблестную память. Верно? Верно.

Но затем переполняются чаши, гуманность раздраженно торжествует, наступают все те самые последствия – и тут выясняется, что взгляды на то, которое из зол меньшее, удивительно подвержены веяниям моды. Хозяйство в глубоком упадке, из-за вчерашних рабов невозможно выйти на улицу? «Ну и? не порабощать же их обратно, и не плыть же за новыми». Через двадцать лет после прошлой войны границу осаждает новое поколение, решительно настроенное и напрочь растерявшее былой кодекс чести? «Ну и? не истреблять же их было». И в таком климате бывшие умеренные, повторяя ровно те же аргументы, звучат уже как кровожадные маргиналы.

Бывают, конечно, такие стечения исторических обстоятельств, при которых «культура смерти» возвращается. Собственно, и в первый раз она откуда-то взялась; даже если для нас незапамятны времена, с которых существовали рабство и геноцид, не вызывает сомнений, что в еще более незапамятные времена до этого их не было. И что интересно: возникают такие вещи сами собой, а не потому, что их кто-то придумал. То есть зло сначала исподтишка делается повсеместным, а потом выясняется, что все к нему привыкли, и появляются те, кто его рационализирует.

К чему я все это? Ну конечно же.

Аборты станут абсолютной неприемлемостью, поводом плевать свысока в грязную лужу прошлого, в пределах, я думаю, лет пятидесяти. Вслед за чем, вероятно, наступят все те последствия, о которых сегодня предупреждают прочойсеры. Перенаселение в социально проблемных слоях, «несчастные дети», «загубленные жизненные шансы», ну и конечно, нелегалка с энным процентом летальных исходов. Но станет катастрофическим фо-па, убивающим репутацию, предлагать со всем этим справляться, разрешив аборты обратно. И как-нибудь по-другому с этим вполне себе справятся.

Из всех исторических векторов один просматривается, пожалуй, яснее всех, просто-таки виден как длинная черта на спутниковом фото времени: это печальная шеренга идущих нахуй умеренных. «Светлый экстремизм» всегда побеждает, побеждает так тотально, как когда-то и не надеялся. Человек чем дальше, тем больше становится радикальным романтиком. То есть чем дальше, тем больше становится собой. Нынешние прочойсеры – той разновидности, что «не одобряют, но не видят альтернативы» – люди бесспорно неглупые, но застрявшие в настоящем и поэтому лишенные некоего чувства пропорции. Каждому из них стоит задуматься, стал ли бы он предлагать «репродуктивную свободу» обществу, в котором ее нет и чьей спонтанной реакцией было бы отшатнуться в чисто гуманистическом (не религиозном, не традиционалистском) ужасе.

Есть еще те, конечно, для кого та или иная человекорубка не «неизбежное зло», а даже и вовсе не зло. Крепкие хозяйственники-рабовладельцы, для которых «словословящий скот» как-то подпадает под священные чувства к земле и дому; бравый вояка, который нахмурится, посмотрит в небо и отдаст приказ перерезать всю деревню; суровые торквемады, для которых пытки и костры осеняются благодатью преклонения перед Господом; ну или, в нашем случае, те, для кого убийство ребенка – одно из священных, неприкосновенных прав женщины.

С такими людьми история не столь милосердна, чтобы просто послать на три буквы. На них она оттягивается по полной.

Под пристальными взглядами слабонервных

Во Флориде маленький переполох. При аборте на 23-й неделе ребенок выжил и дышал; расторопная ассистентка засунула его в пластиковый пакет и выкинула в мусорку, где он и того. Мамочка это видела и теперь валяется вся в посттравматическом синдроме, абортмахер подделал записи, аноним сообщил в полицию, у абортмахера отняли лицензию.

Для меня ничего шокирующего здесь нет. Каждый аборт – это убийство ребенка, и детали не имеют никакого значения вообще. Тут процедурка вышла даже гуманнее обычного.

Все трогательное прочойсерское скотство в том, что вот тут публика взяла и зашевелилась, засомневалась, сказала «ай-яй-яй, это уже перебор». Их беспокоит только то, чтоб все прилично выглядело. Прочойсер – тот тип обывателя, у которого под носом можно устраивать геноцид, и он не моргнет, если только все будет чинно обставлено, красиво названо и исполнено где-то за кадром. Но если кто-то, допустим, попытается выбежать из стройной шеренги смертников и на глазах у прохожих получит пулю в спину, тут прохожим, конечно же, станет не по себе, они сделают взволнованные лица и скажут, что хотя всецело поддерживают политику вождя по окончательному решению детского вопроса, но отдельные эксцессы заставляют, и т.д.

Тьфу.

О полезности пользы

Такие комменты меня не перестают бесить. Ко всему привык, к этому – все никак.

Мне кажется, это все бестолковая фигня.
Каждый человек вправе решать, обзаводиться ему потомством - или нет.
Не надо вести бессмысленные разглагольства о душе.
Идите лучше старикам помогать в богадельни,
хотя какая - то польза будет.

Противно вот это начальственное посылание заняться лучше чем-то полезным. Чаще всего – «помогать детям». То есть, в прочойсерском воображении, отправить блаженненьких, путающихся под ногами гуманистов, на более серьезный фронт работ. Причем работ, состоящих из одной текучки, – при всем уважении к благотворительности, она занимается только устранением последствий. Едва где-то светит запрет абортов, как начинается истерика. Разглагольствовать, получается, плохо; чего-то добиваться – тоже плохо. Так, самаритянствуйте и не рыпайтесь, «не навязывайте свою мораль другим».

Мораль – это и есть то, что ты готов навязывать другим. Причем навязывать там, где сила, в любом ее виде, не на твоей стороне; там, где от тебя потребуется полная внутренняя мобилизация. Тем и отличается мораль от щепетильности и от снобизма.

С «душой» возникает интересное недоразумение. Здесь пролайферы-христиане буквально брезгуют простой и научной правотой, предпочитая сомнительную метафизику. Жизнь человека начинается с зачатия потому, что ей, тупо по Оккаму, не с чего больше начинаться. Как раз-таки прочойс держится на вере в душу. Называется это по-другому, но суть та же: они убеждены, что пока в человека неким образом не вселяется высшая нервная деятельность, это еще не человек. Или же они находят какие-то ритуальные точки отсчета жизни – либо рождение, либо жизнеспособность плода. Это их больше впечатляет, чем микроскопические катаклизмы оплодотворения и приживления, и потому кажется вернее. Их воображение не приемлет того, что клетка, две, четыре – это уже человек, и они протестуют, как тот житель джунглей, который впервые увидел открытую местность, и когда ему сказали, что во-он те букашки вдали – это буйволы, он обиделся, что его считают за дурака.

Дальше прочойсеры четко делятся на «совсем идиотов» и «мыслящих». Совсем идиоты рассказывают прибаутку про то, что минет – это каннибализм, и становятся страшно довольны собой. Смешно то, что прибаутка эта не просто тупа, а мракобесна. Простонародный здравый смысл пытается учить ученого. По аналогии: «говорите, при расщеплении атома выделяется вредное излучение? а вот ионизация – это же тоже расчипление антома, от него елихтрон отлятает, а то и два! как мы все живы до сих пор, а? хааа-ха-ха! запретить грозы! о-ха-ха-ха!».

Мыслящие говорят: «ну жизнь, ну и что? бактерии тоже живые, как вас может это занимать, когда перенаселенность, когда женщины в бедственной ситуации...» и т.п. Если бы они были в этом последовательны, не соскальзывали то и дело назад в «эмбрион – не человек», вести диалог было бы проще, а отстаивать в нем пролайферскую позицию – сложнее. Потому что здесь кончаются разговоры на тему «о чем мы говорим?», и уже нужно бесповоротно принять сторону одних ценностей против других.

Начать можно на том же месте. Бороться за признание эмбрионов людьми нужно уже потому, что это верно, а обратное ложно. Какие неудобства у кого из-за этого возникнут, меня не очень интересует. А неудобства возникнут – на этом этапе – только те, что некоторые вещи потеряют приличный вид. Аборт – это убийство, и можно рассуждать здесь об особых обстоятельствах, но нельзя это полностью отрицать только потому, что кто-то сильно обидится, обнаружив, что его считают убийцей. А вы как думали? С вами еще и политес нужен, оказывается?

Я, частный человек, не представляющий никакую нравственную корпорацию, просто не испытываю участия к тем, кто решает свои проблемы абортами. Я отказываюсь входить в их положение, я отказываюсь видеть их людьми, которые «не виноваты» и «не сделали ничего плохого». Виноваты и сделали. Их больше, чем меня, их больше, чем даже нас, и они вольны отвечать как угодно, но вот только совсем позорно с их стороны делать вид гонимых и ущемляемых в правах. Я не считаю, что существует обязанность превозмогать себя и идти на подвиги. Я считаю, что нужно не доводить до ситуаций, когда это требуется. Поэтому если тебя совсем ломает ответить за последствия несработавшей контрацепции, завяжи с сексом, пока не перестанет ломать. Или сделай аборт, но, черт возьми, понимай, кто ты после этого есть. У меня есть сугубо личное правило никак не думать о чем-либо, что человек в жизни сделал до моего знакомства с ним. Но если я узнаю, что кто-то сделал аборт уже «в реальном времени», я не буду с ним дальше общаться. Моя мать в тяжелейшей ситуации смогла поступить как нормальный человек. В том, что отношения с матерью у меня сложились катастрофически, я прямо виню всех тех, кто делал ей еще хуже, зудя, что нашлась-де дура с идеалами. И чрезмерная опека, и постоянные срывы на меня – оттуда. Крайним во всем этом оказался я, ничего никому не сделавший. Поэтому я за то, чтобы и закон, и общественное мнение были на стороне таких, как мама. Асимметрично. Никакого «уважения к личному выбору» – оно только подставляет принуждаемых к аборту. А те, кто гордо отстаивает «право» «распоряжаться» «своим» телом, пусть знают: если закон и общество когда-нибудь посягнут на вашу свободу отрезать себе палец и засунуть его в задницу, тогда весь мой запал, все мое красноречие будут на вашей стороне, и мы победим.

Эстетическое

Большинство пролайферской агитации сводится к двум вещам, и это именно те две вещи, которых там быть не должно. Чей эффект – от минимального до обратного. Кровь и сопли.

То есть мертвые зародыши и «маманеубивайменя».

То и другое само по себе – слишком примитивно и быстродейственно. От этого легко отключиться.

То и другое вместе – создает образ абсолютного бессилия. Воплей о пощаде, когда нет никакого оружия, кроме децибелов. Скорее уверяет противящихся во вседозволенности, а сочувствующих – в том, что это безнадежная борьба.

Агитация против абортов, в любых ее проявлениях, должна вызывать страх. Сильный, глубокий страх, который с одной стороны интригует воображение, с другой – отбивает желание связываться с этим в реальности. Средства тут чуть сложнее, но все равно просты. Мистицизм и ненависть.

Вместо трупов – эстетика смерти. Чистая, темная, всегда неожиданная. Простой и доходчивый символ для пролайфа – летучая мышь. Тот же зародыш, но черный и с крыльями, эмбриодемон. «Здесь всё». Вплоть до присвоения прочойсерских наездов в духе, что-де зародыш – нежеланный кровопийца: «вызывали?..» Изобрести можно еще многое. Вернее, использовать то, что уже изобретено и использовано в хороших фильмах ужасов.

Вместо сантиментов, вместо даже ярости – ненависть, спокойная и сосредоточенная. Ненависть от гнева отличается абстрактной целью. Гнев – это призывание на чью-то голову грома и топора, это в крайнем случае самомотивация, означающая, что прямая готовность к действию пока не пришла. А вот ненависть – это уже рабочее настроение. Правильно выраженная, она ничего хорошего не сообщает.

Чисто технически, ex modo operandi, прочойс – конструктивная сила, а пролайф – деструктивная. Прочойс добавляет нечто в мир, стремится усложнить и обогатить мир еще одной мерзостью. Пролайф стремиться сделать мир на одну мерзость беднее, сжить чуму со свету и поставить столб в ее память, не более. Этим и следует руководствоваться.

Призывал к насилию. Но кого?

Есть два подхода к ритуализованной, пафосной, жестокой расправе над злодеем. Первый: «собаке – собачья смерть». Повозить в клетке, каленым железом вывести на лбу нехорошее слово, четвертовать, остальное повесить, сжечь и спустить пепел в канализацию. Второй: «Прокрусту – прокрустово ложе». Где со злодеем совершается именно то, что он делал с другими, даже если это не столь зрелищно, как могло бы быть. Часто то и другое перекрывается, но это бывает по малоизобретательности злодеев и большому их послужному списку. На самом деле за этим два очень разных представления о том, что такое акт садизма во имя справедливости. Первое заманчивее для возмущенного обывателя, но само по себе бессмысленно, не завершает ничьих гештальтов, не развеивает какой-то черный дым над всем этим безобразием, а наоборот, добавляет его, и смахивает на жертвоприношение (то есть акт коллективного психоза). Второй вариант, «строго тем же методом», кажется иному обывателю досадным чистоплюйством, «не опустили», «не показали, кто сильнее». Обыватель думает об отравителе: ну что ему этот его яд? проза жизни. Он его и не боится уже, небось. То ли дело – чтоб кишки в одну сторону! мозги – в другую! а сверху чтоб из ушата сверху лилось.... На коллайдере LHC предполагается сталкивать протоны с суммарной энергией 14 ТэВ в системе центра масс налетающих частиц, а также ядра свинца с энергией 5,5 ГэВ на каждую пару сталкивающихся нуклонов.

На самом деле так думать просто неверно. Второй способ и есть унижение садиста. При первом он может, даже испытывая неимоверные мучения, презирать весь этот сброд и его жалкий, чесноком провонявший праведный гнев. Во втором случае с этим проблемы. Садисту нафиг не упало ситуативное превосходство над кем-то, ему нужно принципиальное. Вернее, его видимость. Ему важно неравенство именно в пункте, что жертва не может ответить тем же. Это во-первых. Во-вторых, если это садист с каким-то излюбленным методом, то он начинает идентифицировать себя с этим методом. Отнять у него метод означает отнять у него его самого, наглядно показать, что он был просто еще одним мудаком с бензопилой, а теперь еще и без бензопилы. Во время работы коллайдера расчетное потребление энергии комплексом ЦЕРНа составит 180 МВт.

Все, что сказано про расправы, можно, mutatis mutandis, отнести к трагическим случайностям. Если простой человек попадает под бульдозер, о таком говорят «нелепая и жестокая смерть» – но по-настоящему нелепа и по-настоящему жестока такая смерть для того, кто заманивал и давил бульдозером других, на своем заднем дворе, на далекой отовсюду ферме, в течение двадцати лет. Это как-то совсем-совсем глупо. Все равно как если б охотника застрелил тетерев.

Некоторые специалисты, многие неспециалисты и особенно представители общественности высказывают опасения, что имеется отличная от нуля вероятность выхода проводимых в коллайдере экспериментов из-под контроля и развития цепной реакции, которая при определённых условиях теоретически может уничтожить всю планету.

Если конкретно, один из наиболее часто разбираемых вариантов – на родине сыра с дырочками может появиться дырища, в которую улетят все люди, порвутся в салат и распылятся салютом. Вероятность (по-моему, общая для всех возможных катастроф) – единица к пятидесяти миллионам.

То есть, скорее всего, через полночь по-здешнему ничего особенного не случится.

Но если – и если я успею что-то при этом подумать – то еще в полете порвусь от хохота при мысли, что люди определенных убеждений, определенного рода занятий, определенного источника доходов, определенной модели самоодобрения, определенной манеры отравлять жизнь другим, сейчас погибнут – все, сразу и самым унизительным способом, какой можно представить именно для них, кроме тех, кто серьезнее замарался на каком-нибудь другом поприще. Они станут жертвами вакуумного аборта.

Ха-ха, они хотели этого для других, думая, что им самим уже не грозит.

«...И он почувствовал то, что пошлее всего на свете: укол упущенного случая».

Анафема

Займемся немного кундеровщиной.

Вот есть две противоположности: «смешное, бессильное, жалкое, замороченное» и «возвышенное, свободное, умудренное, уверенное в себе». Как между ними распределить целомудрие и сексуальную раскрепощенность? Что чему соответствует?

Спонтанно, в отсутствие контекста, целомудрие отнесешь к возвышенному, свободному, умудренному, уверенному к себе. «Люди как боги». А сексуальную раскрепощенность – к смешному, бессильному, жалкому и замороченному. «Люди как звери».

Однако идея целомудрия портится, заражаясь страхом перед «всем этим» – страхом вместо высокомерия. И становится чем-то обездоленно-извращенным, злобным, с трясущимися кривыми руками в кандалах. А сексуальная свобода параллельно с этим пристраивается к свободе духа, к красоте, к успеху. Таков, в общем и целом, наш культурный контекст. За ним – столетия веры в бесов и карающего боженьку, затем дух и нарисованная плоть Возрождения, ну и наконец – XX век, пора вавилонского смешения мыслей, музык, красок, полов, вавилонских смешений.

Из-за этого бывает невозможно растолковать простейшие вещи.

Например, то, что целомудрие – совершенно рациональная «защита от дурака», учитывая, откуда берутся дети. Возможно, сама идея у древнейших людей возникла, полуосознанно, в связи с бесконтрольной рождаемостью, а вся фрейдятина, как и вся духовность, подгребла уже позже. Сейчас висит какое-то странное табу на саму мысль, что люди могут обойтись без секса – например, если настолько не хотят детей, что даже малый риск подведшей контрацепции для них неприемлем. Аргументация, что без секса крыши едут, организмы портятся и т.п., в самой сути своей суеверна и компульсивна – на фоне всех тех вещей, недостаток которых гораздо заметнее вредит душевному и физическому здоровью, но принимается либо как данность, либо как скучно-ничья проблема. Впрочем, большинство людей это прекрасно сознает и аргументирует по-другому. «Да как вы можете заставлять». «Нарушение прав и свобод».

Тут-то и начинается самое интересное. Видите ли, намедни очередной заливистый говноманифест на тему «как вы смеете, юноша, судить об абортах, не повидав свинцовых мерзостей жизни и не усыновив сорок тыщ детей-отказников» меня вдруг заставил осознать. Одну мысль, долго жужжавшую туда-сюда, я наконец схватил.

Современному обывателю очень дорога идея, что его сексуальность – что-то такое горделивое, свободное и глубокое, но притом необходимое, «без чего нельзя». Меж тем на практике это не вытанцовывается. То, что в идеале должно было быть подернуто греховно-гламурным флёром, чем дальше, тем больше выдает в себе сущность простую и неромантичную. Человек все ясней понимает, что вот эти дрыгающиеся письки, колыхающиеся сиськи, пивные пуза, целлюлит на жопе, даст-не-даст, встанет-не-встанет, необходимость терпеть рядом кого-то в остальном довольно несносного – это, собственно, все, что есть, и другого не будет. Вся свобода, вся гордость. Человек сопротивляется. Человек ищет все же что-то, что всему этому дало бы смысл и блеск. И находит. Где бы вы думали.

В детях. Только не в том, что от секса дети рождаются. А в том, что они от него умирают.

Я предвижу возражения, не беспокойтесь, «все просчитано». Даже те, кто искренне не считают зародыш человеком, осознают, что аборт – некий акт вершительства судеб, решение о небытии кого-то, кто ceteris paribus был бы. Воображение любого человека достаточно тонко, чтобы это живо воспринять. Так сексуальность поволакивается совершенно иным флёром – если не смерти, то по меньшей мере рока. Персонифицированного. В человеках. Вот этих, что пузиками хлопают и жопами егозят. Сама некоторая жалкость всего этого становится чем-то вроде литоты, подчеркивающей величие статуса.

При этом сам человек, разумеется, делать аборты не стремится. Это хлопотно, и вообще – это ответственность, это решение, это некоторый дискомфорт, а как он к таким вещам относится, ясно по реакции на известие о беременности. Человеку хочется еще и «быть хорошим» – но не потому, что так положено, а потому, что он так решил. Поэтому в назойливой банальности – «никто на самом деле не хочет абортов, даже те, кто их защищает, но ведь нельзя запрещать» и т.д. – не просто вечное прочойсерское стремление любую мелкую и самоочевидную хуетень приписать себе в заслугу. Они еще и приврали.

Они хотят, чтобы кто-то делал аборты. Кто-то. Не они, не их знакомые, никто из тех, до кого им есть дело. Но чтоб кто-то делал. Чтоб было с кем контрастировать. И показывать: вот, гляньте, что в моей власти. Причем во власти имманентной, а не присвоенной. «Ничего не можно поделать».

Отсюда тупое упорство, с которым некоторые обставляют дело так, будто дети время от времени сами в животах появляются, и запретить аборты – все равно как заткнуть выхлопную трубу. Они не дураки и не то чтобы издеваются, но их явственно прет от их высокоморальных предъяв: как смеешь, мол, детей брошенных не усыновляя, женщинам не сочувствуя, как – ты – смеешь!!! Потому что за этим в самой-самой глубине – сиськи, письки, жопки и прочая гордость свободных и прогрессивных людей, несколько подостывшая и опостылевшая, но ценная хотя бы тем, что за нее можно так вволю поорать. И еще там полуосознанный страх, что ты все это тоже видишь и, паче чаяния, можешь назвать – поэтому тебе нужно быстро предъявить нелогичное, но правдоподобное обвинение, задержать за нелицензированное говорение правды, чтоб сработал у тебя рефлекс вины, чтоб ты принялся оправдываться, чтоб не лез куда не...

Так что если вам, как пролайферу, кто-то начнет петь совсем пафосную и серьезную анафему – помните, кто поет и из какого места.

Перед вами слизняк. Осторожно, не раздавите.

Обожаю, когда они проговариваются

У меня сейчас во фредленте был чудовищный пост о персонаже, который живет с мамой, папой, дедом, женой и тремя детьми в однокомнатной квартире. Каждый раз сталкиваясь с подобным, я лишь еще больше укрепляюсь во мнении, что аборты - необходимы. Потому что у ряда идиотов действительно не хватает мозгов на противозачаточные.

(пост в ЖЖ, впоследствии убран под замок)

Вот вроде кажется полным бредом: он что, живет в однокомнатной с тремя детьми оттого, что аборты в стране запрещены? Но очень хорошо все встает на свои места, если понять, что они вовсе не ратуют за сохранение статус кво, не боятся запрета. Они страдают оттого, что не могут запретить рожать. И пытаются сказать это «прилично».

И это я не сею уныние, «какие они сволочи, есть ли в них хоть капля человеческого» и ты пы. Этому надо радоваться. Мы на самом деле совершенно не та «проигрывающая сторона», какой даже сами себе рисуемся.

Есть, конечно, в прочойсе струя массового психоза, прямо связанная с жертвоприношениями детей Ваалу. Но для большинства все-таки на детоубийстве свет клином не сошелся, для них это только средство. Нужен им контроль. «Евгеника». «Социал-дарвинизм».

И тут пока что жизнь их сияющие стерильные мечты топчет и топчет грязными сапожищами. Несмотря на то, что аборты разрешены, «по-ихнему не выходит». А тут мы хотим вообще «и надежду отнять».

Полезным проектом было бы донести до проблемых детей – через школы, через детские передачи – простую мысль: знайте, что вы самим своим существованием, тем, что родились, тем, что живы, делаете плохим людям плохо. Грешным делом, когда нет ни одной светлой причины жить, «не дождетесь» помогает очень, очень сильно.